Америка попрощалась с любимым сериалом.

В этот вечер нью-йорк походил на город, приснившийся герою "земляничной поляны". Ветер гнал бумажки по пустым улицам. Исчезли такси. Не звонил телефон. Даже грабить было некого. И некому. Страна сидела у телевизора. 80 миллионов зрителей провожали в историю "сайнфельда", самый популярный комедийный сериал 90-х годов.

Тридцатисекундная реклама в его последней -- 168-й -- серии стоила полтора миллиона долларов. В три раза больше, чем "коммершелз" на финальном матче американского футбола -- "суперболе", который до сих пор считался главным событием телевизионного календаря.

Америка прощалась с "сайнфельдом" по одиночке и скопом, дома и в ресторанах, смеясь и плача. Его провожали юнгианским анализом и фрейдистскими домыслами, проповедями и диссертациями, карикатурами и комментариями, но главное -- горестным недоумением. Решение автора и героя "сайнфельда" убить собственное детище, приносившее каждому из четырех его персонажей по миллиону долларов за эпизод, поразило страну в самое сердце. За девять сезонов к "сайнфельду" привыкли, с ним сжились, его полюбили -- неизвестно за что.

"Сайнфельд" -- самый крупный из неопознанных объектов, парящих в эфире массового искусства. Он не похож ни на один другой сериал в мире. И не потому что он лучше их. Скорее -- потому что хуже. Как сказал сам его автор, "сайнфельд" -- шоу ни о чем. В обычном манхэттенском районе живут трое мужчин и одна женщина -- средних лет, средних доходов, средних способностей и более чем средних интересов. Каждый из них представляет достаточно распространенный нью-йоркский тип. Джордж, толстый, лысый, в очках, -- классический нытик вудиалленовского разлива. Самовлюбленная элен -- мелкая хищница, скорее выдра, чем волчица. Эксцентрический прожектер крамер -- помесь дон кихота с остапом бендером. И, наконец, самый заурядный из них -- собственно сайнфельд, артист разговорного жанра, комик из кабаре.

Волею сюжета они толпятся в безличных, скучных местах -- дома, в магазинах, кафе и ресторанах, -- каждый из упомянутых в сериале адресов стал объектом паломничества. Тут они занимаются неинтересными делами -- невкусно обедают, покупают всякую дребедень, лениво флиртуют, служат в невнятных офисах -- и говорят обо всем этом. Не глубоко, не слишком остроумно, не больно смешно.

Короче, это -- не гайдай, не райкин, не жванецкий, это -- жизнь, пойманная камерой в один из тех моментов, когда ей просто нечего сказать. Смотреть на эту компанию не так скучно, как о них рассказывать. Незаметное, но беспроигрышное новаторство "сайнфельда" носит формальный характер. Те минуты, которые его герои проводят на экране, заполнены бурной, хоть никуда и не ведущей деятельностью. Каждые 40--60 секунд сюжет блохой прыгает, перенося героев с одной сцены на другую. Вопиюще незатейливые истории рассказываются с интенсивностью боевика. Только не следует этому верить. "Сайнфельд" -- ни о чем, и энергичность его -- липовая. Силовыми полями укутывается содержательная пустота.

По сравнению с безукоризненно упакованной голливудской продукцией "сайнфельд" -- демонстративно небрежен. Преобразуя жизнь в искусство, автор остановился на полпути, выдавая черновой эскиз за завершенную картину. Композиционное несовершенство -- тайное оружие сериала. Не развязанные финалом фабульные концы вызывающе торчат в стороны. Но именно они и лишают шоу той неизбежной линейности, что выстраивает каждое художественное произведение по прямой -- от начала к концу. В "сайнфельде" действие ходит даже не по кругу, а куда придется. По композиции он напоминает не "войну и мир", этот прототип всех мыльных опер, а телефонную книгу. Кажется, что "сайнфельд" подчинен не авторской идее, а случайному, как алфавит, принципу.

Избегающее замысла искусство слишком похоже на лишенную умысла жизнь, чтобы об этом не задуматься.

Четыре одиноких -- как каждый пятый нью-йоркец -- человека ведут странную своей незначительностью жизнь. Они -- друзья, но не потому, что любят друг друга. Скорее наоборот, драматургическое напряжение тут рождает знакомые по чехову отношения людей, которые не могут жить ни врозь, ни вместе. Плоскую версию этого безвыходного конфликта и разыгрывают сайнфельд с компанией. Они, как коробок и спички, необходимы друг другу, хотя лишь трение связывает их между собой. Взаимное раздражение -- единственное, что позволяет им убедиться в собственном существовании. Уверенность в этом им необходима, потому что герои "сайнфельда" ведут призрачную, миражную жизнь. Как мухи в янтаре, они завязли в вечном настоящем времени своего идиотического безделья. Они не меняются. Они не растут. Они даже не стареют. Коротая разговорами вечность, разглядывая под лупой мельчайшие детали своих будней, они не живут -- они ждут. Смеясь и переругиваясь, бездумно и терпеливо, без страха и упрека, безнадежно и бесконечно они ждут, пока лишенная смысла и умысла жизнь пройдет мимо.

Вам это ничего не напоминает? правильно, беккет. Сочиняя "в ожидании годо", беккет травестировал высокую трагедию духа --условно говоря, он перевел "фауста" на язык варьете. Его герои задумывались не бродягами, как их теперь играют, а клоунами, шутами, скоморохами, комиками. Им-то он и доверил изображать тот аморальный мир, в котором хаос распавшихся связей маскируется вульгарной белибердой обыденности. В душе каждого человека, говорил сартр, есть дыра размером с бога. Беккет изображал ее космическими средствами, сайнфельд -- косметическими. Но если выпарить все 3696 минут "сайнфельда", то на дне мы обнаружим две строчки беккетовского диалога:

-- я так больше не могу!

-- это ты так думаешь.

Разбавлять бульонный кубик высокого модернизма пустым кипятком массового искусства -- обычная стратегия постмодернизма. Он всегда горазд пустить малевича на кофейный сервиз, сделать из кандинского наволочку, превратить пиранделло в шварценеггера. В этом ряду "сайнфельд" -- богатый театр абсурда.

Другими словами -- беккет для бедных.

Александр генис.