Государь павел петрович проворно, даже чуть припрыгивая, пробежал в конец зала, потом назад. Павел насвистывал. Нынче утром был он весел отменно: из смольного пожаловал любезный друг, ангел екатерина ивановна нелидова, императрицына фрейлина. Государь, государыня мария феодоровна и нелидова за аглицким столиком у круглого окна пили кофе втроем.

Светел зимний день. На шашках паркета, на сияющей меди камина, хрусталях, лицах, руках - всюду багряные отблески. Морозный дым в румяных искрах ходит столбами над столицей. Из дворцового окна видны заиневшие часовые в искрящихся треуголках и побелевших медвежьих охабнях. Государь рад крепкому дню, нечаянному приезду ангела екатерины ивановны и что намедни затихла несносная печень. Нелидова привезла императрице кожаную коробочку с золотым тиснением с бархатной подушкой для булавок, и государю, любившему запах новых вещей, ремней, лака, очень понравилось, как пахнет коробочка кожей, свежестью снега и прелестным воздухом ангела.

Сухощавое лицо павла петровича освещено солнцем, он ребячливо щурит карие глаза. Припрыгивая, он рассказывает императрице и фрейлине, как доволен последним вахт- парадом. То-то, уразумели, наконец, как салютовать эспантонами.

- А то ходили, ровно бабы с коромыслом, вот этак, вот так...

Государь представил, как вразвалку, покачиваясь, медленным шагом ступала раньше гвардия. Но это был торжественный екатерининский шаг без поспешности, плавный, как музыка, церемониальный марш старинных российских полков. Императрица в смущении опустила глаза. Екатерина ивановна обернула к павлу нежное, одухотворенное и некрасивое лицо, оправила темные волосы прелестной продолговатой рукой.

- Какой милый сервиз, - сказала екатерина ивановна, чтобы переменить разговор.

- Сервиз? - голубые глаза государыни с недоумением остановились на фрейлине, но государыня поняла хитрость, оживилась. - Не правда ли, хорош? кофеншенки зовут его помпейским.

- Чудо как хорош сей светло-коричневый цвет, а по нему зеленые тимпаны, танцовщицы в туниках...

- Вы находите? - государь подошел, взял в тощие пальцы хрупкую коричневую чашку, повертел. В карих его глазах мелькнуло чувство знатока. - И право, недурен. Коричневый сакс.

Он посмотрел чашку на свет - ало и нежно осветилась она изнутри, - опустил на стол чуть зазвеневший фарфор:

- светло-коричневое с зеленым... А сюды пуговицы. И сюды пуговицы.

- Какие пуговицы? - удивилась государыня.

- Медные, медные... Сюды аксельбант.

Екатерина ивановна поставила крошечные свои ножки в теплых бархатных башмачках на скамейку кресла.

- Не разумею что-то, - сказала она с улыбкой. - Мнится, государь видит помпейскую чашку, а никак думает о российском мундире.

- Браво, угадали, - потер руки павел. - Вот мундир для моей конной гвардии. Колет, камзол светло-коричневый, как сия чашка, верх зеленый, обшлаг и ворот коричневые тож... Так и быть по сему, в вашу честь, екатерина ивановна.

В те дни новые регламенты, уставы, указы императора павла такой бурей неслись по россии, что уже никто ничего не понимал в поднятой метелице. Еще давеча государь думал, как переменить конногвардейский мундир, один цвет которого раздражал его, напоминая старое мятежничество и недавнюю потемковщину, распашку, развалку, матушкин бунт.

- Благодарствую, я тронута, государь, - нежный лоб екатерины ивановны слегка покраснел. - Но, право, я не слыхивала такого, чтобы в империи мундиры давались полкам по цвету кофейной чашки.

- А у меня вот даются, даются...

Павел петрович, весело щурясь, пересчитал что-то на тощих пальцах.

- Нынче середа, а с середы на четверток от конной гвардии под кариатидами, - сказал он непонятно и побежал к белым дверям.

За дверями загремели эспантоны, приклады, палаши, поднялась протяжная перекличка. Государь изволил приказать разводящим сменить и позвать к нему конногвардейского часового от кариатид.

- Все сам, все сам, - и столько лишнему шуму, зачем? - успела пожаловаться императрица фрейлине, вставляя иглу в гарусное шитье.

Дверь с золочеными кадуцеями распахнулась, конногвардейский часовой шагнул три шага на вытянутой ноге, потом перестукнул так сильно каблуками, что зазвенели чашки сервиза, кенкеты, щипцы камина, хрусталь, и с силой откинул от груди эспантон, салютуя императору. Павел петрович, пожалуй, был по грудь громадному рейтару.

Государь одернул мундир, пожевал обритыми губами и сказал:

- вольно... Ты отнесешь сей мой приказ полковому командиру.

Наклонясь над столом, государь быстро нацарапал что-то на сером листе:

- отнеси сие и...

Он проворно взял со стола коричневую кофейную чашку подал солдату:

- и сие...

Конная гвардия приняла хрупкие помпеи, как пушинку, в свою большую, точно неживую лапу.

- Да смотри у меня, как зеницу ока... Не то...

Государь разгневался внезапно, как всегда, покраснел, на шее налились жилы, помахал рукой перед самым лицом окаменевшего гвардейца.

Императрица снова в смущении опустила глаза на гарус. Солдат повернулся, ударил в каблуки, зазвенел императорский кабинет. А когда закрылась белая дверь, павел петрович с приятной, доброй улыбкой посмотрел на государыню и фрейлину:

- видали какой... Сам сущая кариатида. А ручища-то!..

Онисим шкрява, так звали рейтара, накинувши робу, уже шагал в громадных ботфортах за марсовым полем вдоль решетки канала. Одна рука была вытянута так, точно нес он в ней нечто легкое, драгоценное, куда драгоценнее всех фронтонов столицы с обмерзшими колоннадами, пушисто побелевших решеток каналов, набережных в перламутровых столбах дыма, заиневших, редких барских карет и полосатых будок, от которых валит пар дыхания часовых, как от берлог: шкрява нес на вытянутой руке, в кумачовом узелке, кофейную чашку и эштафету государя. И когда уже переходил площадь к манежам, ботфорта шкрявы проехалась по гололедице, он поскользнулся, сел боком в снег, а рука все вытянута.

Рейтар поднялся, отряхнул робу, крупные пальцы так и держат тоненькую чашку. Только посмотрел шкрява на руку - а там самой чашки нет, и не заметил, как раздавил: груда коричневых черепков в кумачовом узелке.

Онисим шкрява постоял, в недоумении поморгал усом, потом пошел. Но не к командиру полка, но не к эскадронному командиру, а через казарменный двор, занесенный снегом, с дорожками, посыпанными песком, зашагал он прямо в казарму к рейтару гавриле грачу.

Кто вошел бы в казарму со свежего воздуха, легко мог бы подумать, что очутился в желтом доме: смутный гам, шум. Там вертятся на одной ноге, разучивая новый поворот с носка, и падают друг на друга. Там шагают, как гуси, выкидывая ногу так прямо, точно к ней привязана палка. Кое-где рейтар, сидя по-турецки на койке, черенком ножа ищет в голове товарища, покоящейся у него на коленях, в солдатской пудреной голове, отягощенной тугими буклями, салом, мукой, с жесткой косой на медяшке.

- Эге, - с любопытством оглядел грач товарища.

Тот - бледный, треуголка в снегу - сжимая ручищу с узелком, молча сел на койку.

- Эге, - повторил грач и поморгал усом, понял, что с онисимом стряслась беда.

В свободный час грач прилаживал косу: ночью крысы кончик отгрызли, ведь насалена, в муке. А когда хоть на вершок короче косица, эфти нонешние, гатчинские, уже мордуют перед строем. Им все мордовать, да палки, пусть и старый рейтар, пусть сам батюшка румянцев-фельдмаршал еще когда орлом звал.

- Тебе в дворцовых караулах быть, а ты здесь, - пошто?

тогда шкрява развязал узелок, протянул коричневые черепки - как воздух держал их, но неизвестно почему, еще мельче стали они - и рассказал грачу о чашке и эштафете.

- Так, - протянул грач. - Стало быть, пропала твоя голова. Тут, брат, теперь порешение одно: шпицрутен, до смерти.

Они помолчали. Потом оба молча поднялись, как по команде, накинули робы и молча и тесно пошли из казармы. За конюшнями, где в самый мороз дымятся навозные кучи, старые рейтары знали, как выбраться на улицу, никому не попадаясь на глаза. Они вышли на пустой канал, миновали проходной двор, потом сенную площадь между возов, все озабоченно, молча.

И только в "ягоде", в заднем чулане - уже без плащей, мундиры расстегнуты, оба разогретые русской печью, сбитнем, вином, у обоих задымились букли, с которых сходит мука - стали они толковать, как быть. С каждой оловянной стопкой толковали все вежливее, уже величали друг друга по батюшке, но придумать не могли ничего. Грач очень был обижен, что гатчинский сопляк дернул его за косу в строю - зачем коротка - и пригрозил назавтрева палками. Не бывать, чтобы лег он под палки. Онисима же, как пить дать, до смерти забьют за раздавленную чашку. Как ни толкуй, ни верти, выходило одно: бежать обоим из шквадрону...

Стал темнеть питерский зимний день; снег еще звонче захрустел под шагами прохожих, а оба рейтара - в солдатство дорога широка, да назад узка - все толковали в "ягоде", как быть. У карел, сказывают, мундиры и робы можно поменять на какие охабни да валенки, букли, косы состричь, только бы до москвы дойти, а там и сбродяжничиться.

- Покажь хоть, злодейку твою, чашку ефту, - сказал грач.

Шкрява протянул горку коричневых черепков.

- Эва и ручища же у тебя, - не утерпел попрекнуть грач.

- Да я ж ее, як коханку, - ответил шкрява и тихо заплакал.

Грач озабоченно посопел носом, разложил на столе черепки и стал бережно их рассматривать:

- а ну, разведи муки что ли...

Уже пробили по полкам вечернюю зорю, уже, мерзло скрипя, спустились с высоких мачт российские штандарты и флаги почивать на ночь, уже на казарменных дворах солдаты, дыша туманом, пропели "отче наш", а двух рейтаров все нет в эскадроне.

Легла и ночь на санкт-петербург, такая звенящая, что за сколько верст, может быть, слышно, как шагают у будок и кордегардий часовые, отхлопывая на морозе рукавицами, а рейтаров нет. И отбили полночь печально и длительно куранты петропавловской крепости, серебряную четверть "коль славен" - нет рейтаров. Тогда о побеге грача и шкрявы доложили командиру полка.

Надобно сказать, что история эта старая, питерская, слышанная от солдатских моих дядек, от подслеповатых инвалидов чесменской богадельни, куда мать посылала меня по воскресеньям с пирогом в узелке и с коробкой папирос "голубка" для белоголового военного дедушки; и уже никому не узнать, что в истории точно, что нет, но это точно, что командиром конной гвардии в те суровые павловские времена был саблуков.

Полковник саблуков, маленький, сухонький, лицом бледный, даже до прозрачности, носик востренький, глаза серые, все потирал крошечные ручки, точно всегда был озябший, да он и мерз до костей в северной столице, а чтобы казаться повыше ростом, носил саблуков высокие каблучки и каблучками - быстрый такой - стук-стук... Полковнику доложили, что рейтар шкрява второго эскадрона, смененный с дворцового караула и посланный с эстафетой от самого государя, так с эстафетой и пропал, а с ним рейтар грач, второго эскадрона тож. Саблуков руками заплескал, на каблучках забегал, серые глаза округлились, носик заострился - птица, просто птица - плещет:

- эстафета от императора... Все пропали, весь полк на рысях под палки, в сибирь... Нет! найти мне обоих рейтаров, вернуть и предо мною поставить! весь петербург перерыть!.. Самим искать, без огласки: полицмейстеру, коменданту, губернатору - ни гу -гу... Чтобы вы мне сами нашли беглецов.

И поскакала, поскакала в ту ночь конная гвардия. Тяжкий звон стоит от скаканья. Всю ночь на заставах и у шлагбаумов проносились верховые конногвардейцы. Даже не понять, почему такое огромное ночное движение конницы. Иной со сна кинется к обмерзшему окну: уж не поход ли объявлен на туречину, али куда.

У будок и кордегардий только и слышно, как часовые окликают всадников: "кто идет?". А те в ответ: "эштафета от командира" ц и мчатся обмерзшие, гремя ужасными палашами. В эскадроне не один шкрява и грач знали проходные дворы на сенную и в "ягоду". Но в "ягоде" рейтар не было. Каких только постоялых дворов ни перерыли конные разъезды.

Нигде не видали двух беглецов.

Но в ночь глубокую на дороге в парголово гремящие всадники догнали мужика с розвальнями. Ткнули преужасным палашом рогожи и овчины, а под ними - оба рейтара. Спят безмятежно, обнявшись. "Ночевать служивые попросились, ну я и повез", - растолковал возница. Натерли шкряве и грачу уши снегом, поставили на ноги, накинули на них гвардейские робы и в самую ночь привели к командиру.

В кабинете саблукова, оплывая, горели свечи. Саблуков поверх мундира был в бухарском стеганом халате. Рейтары загремели, стали во фрунт, наследили снегом.

- Как их нашли?

- так что на постоялом дворе сказали: мужик повез; ткнули розвальни палашом - а они оба там.

- Медведи, чудовища, камчадалы! - высоким голосом прокричал командир, наскакивая на арестованных. - Загубили свои христианские души... С поста, из полка бежать да еще с государской эстафетой... Пропащие вы рейтаришки. Татаре вы, а не конногвардейцы.

И какие слова выкрикивал командир, даже не понять: флибустьерами обозвал грача и шкряву. Всклокоченный, в развевающемся бухарском халате, саблуков припрыгивал, как птица, и хотя сам на каблучках - все равно не достать даже до плеча огромного своего гвардериона.

- Сказывайте, злодеи мои, куда собрались бежать?

- отседа в москву, а там, что бог даст, - хмуро ответил грач.

- Подумаешь, москвичи выискались!.. Да вас по дороге сколько пикетов перехватило бы. Покуда вы до москвы, с вас уже всю шкуру спустили.

- Нешто мы от пикетов в лес подались бы.

- А я в лес с командами.

- А мы от команд в овражины.

- А я по овражинам пешими цепями... Перехватал бы вас да под палочья, под шпицрутены, десять тысяч палок, двенадцать тысяч.

- Ну, когда двенадцать тысяч, - пропащее дело. А от десяти тысяч, сказывают, еще выживает русской солдат. Так и мы - отлежались бы в гофшпитали, да оттеда и утекли бы.

- Так вы, стало, оба отчаянные, решили голов не сносить?

- станешь отчаянным, как ни повернись, кругом виноват...

- Так, я, выходит, вам злой командир, мучитель ваш, терзатель солдатства?

- такого-то командера, как твоя милость, нигде и на свете нет, ни в каких там прусаках али хрянцузах, такого отца родного, как ты, батюшка наш. Ты командер справедливый, службу суровую правишь верно, за тебя хоть когда помереть. А эфти вот сопляки гатчинские...

- Тише...

- Ефти за косу рвут, палочьем грозят, когда меня - еще кто? когда меня еще сам румянцев, батюшка, молодца звал... Сопляки больно силу берут...

- Тише, тебе говорят, - замахал на грача халатом саблуков.

- А ты, хохол, что молчишь, воды в рот набрал, - подпрыгнул он к шкряве. - Так-то долг солдатской несешь... Ручищи-то, боже.

- Так я ж рази виноват, что ручищи, - сказал шкрява, поглядя с досадой на свои громадные, смуглые, хохлацкие руки. - Я ж ее как коханку на руках нес. Галю али марусеньку какую так не понес бы... Як былинку нес, самое перышко тоненькое, какое тилько есть на усем свете, а она - ась и хряснула...

- Ась и хряснула... А государскую эстафету куда подевал? лошадь ты, не рейтар.

- Никак нет, я не лошадь - рейтар. А эштафет туточки.

Шкрява развязал красный узелок и подал саблукову порядочно перемятое серое письмо и кофейную чашку. Саблуков прочел письмо, недовольно поморщился, фыркнул под нос: "безделица, мундиры менять, машкерад прусской", и повертел в руках коричневую чашку.

- Чудно, сказывал, хряснула, а она так целехонька.

- Никак нет, вовсе хряснувши. А эта мы ее на постоялом дворе склеили: слезы льем, сами клеим...

Саблуков поднес чашку к свече: только теперь стали заметны тонкие, чуть приметные трещинки - до того бережно ручищи солдат собрали чашечные черепки.

- Трость, треуголку, краги! - прокричал саблуков, проворно стягивая бухарский халат.

Он решил рассказать все сам государю до перетолковщиков, убедить его не наказывать, а когда кто виноват, что бегут такие старые рейтары, первый виновник он сам, командир.

- Утешили, голубчики, утешили, с вами головы не сносить... Вот вернусь от государя и чаю, забьют вас обоих в железа: пропали, как не бывало... А покуда - в карцер!

с этим и убежал.

На рассвете - таком студеном, точно режущие струны натянуты в тумане - сани саблукова мчались к замку, а на встречу ему скакали из замка обмерзшие нарочные, ездовые, курьеры, гусары: император изволил повелеть командиру конной гвардии прибыть в замок немедля.

Едва саблуков, стуча каблучками, вбежал в кабинет императора, как павел петрович сам побежал навстречу, припрыгивая с гневными ужимками. Многие свечи горели на столах. В камине стоял жар от громадных поленьев.

- Пошто сие нощное движение конной гвардии? - высоко прокричал павел. - Пошто ваш полк расскакался по столице? заговор, ночной мятеж?

обер-полицмейстер, комендант или какие проворные шептуны уже донесли государю о странном движении конногвардейских разъездов.

- Никак нет, - затряс пудреной головой востроносый саблуков. - Никакого заговора, тем пуще мятежа нет... Разрешите изъяснить вашему императорскому величеству...

- Никаких, сударь, изъяснений... Мне доподлинно известно, что вы первый якобит в моей столице...

Государь уважал саблукова за честный нрав, прямую речь, за любовь к солдату, горячность ему прощал, но теперь, встревоженный ночными рапортами, наскакивал на саблукова, не желая слушать оправданий:

- вы, сударь, якобит, мятежник. На камчатку!

- извольте хотя бы на камчатку, когда я размалеван первым якобитом в столице, но государь, вы и о себе изволили однажды сказать, что вы первый якобит в вашей империи.

- Так то я, а то вы, извольте молчать... А сей полк, сборище мятежников - вон из столицы, в сибирь!

- пусть я виновен, но полк не виновен, разрешите разъяснить, пошто я разослал по столице разъезды.

Павел петрович, гневный, забегал, припрыгивая. За ним бегал саблуков, торопясь рассказать о двух рейтарах и эстафете. Саблуков достал из-под мундирного обшлага помятое серое письмо:

- вот ваш всемилостивейший рескрипт, государь...

- В таком подлом виде!

- а вот и сия злосчастная чашка...

Из кармана камзола, саблуков вытащил красный платок шкрявы, развязал и подал государю помпейскую кофейную чашку.

- Но он же раздавил ее - что за чашка?

- та самая. Извольте только полюбопытствовать, государь, как они ее склеили: не приметить... Какое мастерство в сих простых душах, притом самыми простыми средствиями: разведенной мукой... Я их допрашивал: слезы, говорят, льем, сами клеим...

Павел петрович тощими пальцами взял чашку от саблукова, побежал к огню, быстро завертел, рассматривая. Коричневый фарфор в тончайших трещинах, с зелеными тимпанами и танцовщицами, ало и нежно засквозил на светах.

- Истинное мастерство, - с живостью сказал государь. - Да как же они своими ручищами?

- ручищи, точно... Медвежьи лапы, можно сказать, а вот какая тонкость... Ваше императорское величество, сами ведаете, сии исполины российские - сущие дети... И когда бежали от меня, два лихих заслуженных рейтара, в том моя вина: стало быть, я дурной командир.

- Тогда, стало быть, я дурной император: они от меня бежали.

- Служба ваша сурова, сие точно, но вы во всем справедливы, государь. Нет, я один виноват.

- Полно, саблуков. Ты у меня хороший командир.

Государь порывисто, горячо, потянул его вниз за руку, как всегда, когда хотел кого- нибудь обласкать.

- У тебя верное сердце, саблуков, ты, правда, горячка, пусть даже якобит, но ты мне никогда не изменишь.

- Государь...

- Ах, саблуков, сам ведаю, что срываюсь, мечусь... Никогда покоя душевного, доверия нет, даже здесь, в самом дворце - ни к улыбкам, ни к глазам, даже к глазам сына... Может статься, я сурово взялся, да ведь сколько времени было упущено, как успели империю развалить, развратить... Вот оно, матушкино наследство... А мне за все "мучитель, мучитель, тиран". Думаешь я не ведаю, как меня ненавидят. За что, саблуков?

- очень вы в правде горячи, государь, до опрометчивости.

- Так за правду только низкие, только подлые могут ненавидеть... - Ах, саблуков.

Они ходили под руку и говорили вполголоса о многом таком, чего не могли дослышать даже стены императорского кабинета. Их освещало огромным камином, когда они проходили мимо: похожие друг на друга, оба тощие, оба припрыгивают, только один, император, курнос, а другой, командир его конной гвардии, востронос.

- Чашку сию я сохраню в помпейском сервизе, дабы памятствовать, ты же приведи ко мне беглецов...

С самой зари был полон эскадронный двор конского топота, ржания, крика конюхов. Выводили молодых лошадей, одних гоняли по кругу, других под хлопанье бичей заставляли прыгать через невысокие барьеры из стриженых метелок. Все кони были в масть: буланы, тяжелые, с закрученными белесыми хвостами, белесыми гривами и щетками на ногах.

Белоглазые зверюги.

Жеребцы дрались у колод с яростным визгом, отбивая по воздуху задними ногами. Эскадронные кузнецы звонко стучали молотками. У ворот конюшен, откуда конюхи выгребали дымящуюся коричневую солому, рейтары скребницами чистили коней. Скрипящий звук скребниц стоял в воздухе, по лоснящейся конской шерсти пробегала сладкая дрожь, и кони не без удовольствия косили беловатые глаза на тех, кто был занят их утренним омовением. А посреди двора молодые рейтары в оперенных чудных шишаках и блестящих шлемах разучивали, надо думать, новую кавалерскую карусель. Они наезжали друг на друга, размахивая эспантонами, скакали по кругу. Крика и брани было немало. Кое-кто в своих феатральных доспехах падал на скаку в размолотый копытами снег.

Грач и шкрява, посаженные с ночи в арестанскую, что над манежем, с круглым окном на дворе, ухватясь за решетку, смотрели и на карусельное ристалище и на утреннюю суету эскадрона. Грач, забывши все на свете, то бранил, то хвалил посадку всадников и, показывая желтоватый от курева клык, хохотал, когда зазевавшийся рейтар падал мешком в снег, шкрява же любовался в задумчивости и булаными битюгами, и морозным небом.

Тогда-то загремели в дверях ключи, и в карцер вошло целое шествие: и цирюльники, и пудрильщики, и шпильщики, и банщики с медными тазами, шайками, кривыми щипцами, железными шпильками, салом, мукой.

И ранним утром, в белых, как облако, буклях, выбритые до зеркального блеска, раскрасневшиеся, грач и шкрява в морозном дыму вошли в кабинет императора. Простучали каблуками свою гвардейскую музыку и замерли. Павел оправил мундир и сунул руку под камзол. Голос государя был нынче как бы осевший, глухой, сам государь бледен, а в карих глазах играл добрый, тихий свет.

- Дурни вы, дурни, - сказал он. - От кого бежали? от императора своего бежали. И куда пошли? в бродяжничество, в побирушки, либо в разбой, да под кнут, да на плаху... Эх вы, рассея... Что станется с вами со всеми без императора? пропадете все, дурни. И не дана ли коронным законом моим и указами защита солдату, рейтару и матрозу от несправедливости? моя служба сурова, но ни в чем не обойден мой солдат, а обережен пуще зеницы ока... Дурни, или не ведаете, покуда жив император павел петрович, не коснется несправедливость солдата российского, и никто у государя не будет без милости... Ступайте, а государь павел петрович солдатству своему не обидчик.

Рейтары ушли. Рядом с саблуковым в нише окна стояла фрейлина екатерина ивановна нелидова. На ее ресницах сияла слеза. Худое лицо саблукова светилось от снега. Когда подошел император, саблуков наклонился, чтобы поцеловать его руку:

- государь, жизнь мою возьмите...

- Полно, саблуков, полно.

Втроем стояли они у окна и смотрели, как мощно шагают от замка по площади в столбе румяного дыма два громадных рейтара, ошеломленные до немоты государевой милостью.

- Солдатство мое российское, павловы чада, - с улыбкой сказал император и отвернулся...

Старая-престарая питерская история тут и кончается.

А цвет конногвардейского мундира так и не был тогда изменен: государь забыл о своем повелении. Известно еще, что в страшную ночь кончины императора павла тот же саблуков с конной гвардией занимал караулы в михайловском замке. Но хитрая лисица пален, но заговорщики уже успели так обнести саблукова перед императором: будто именно он, саблуков, и замышляет с полком злодейство против государя. И в ненастную мартовскую ночь император усомнился в своем верном якобите. Он опять гневно кричал на него:

"мятежник, якобит", они опять наскакивали друг на друга, но на этот раз государь не пожелал слышать никаких оправданий, а обиженный саблуков не пожелал оправдываться, и караулы конной гвардии были из замка сведены спешно. А когда были сведены конногвардейские караулы, вошли в замок злодеи, мартовские убийцы.